Девяносто секунд — не сказать чтобы особо много времени на раздумья.
Когда в Иерусалиме звучит сирена ракетной угрозы, именно столько времени у вас есть, чтобы добраться в безопасное место. Телефоны начинают разрываться от оповещений Командования тыла. Семьи выбегают из квартир на лестничные клетки или бегут в укреплённые комнаты. Лай собак. Топот детских ног. Хлопанье дверей.
Через несколько минут над головой раздаются множественные взрывы — это перехват ракет; или же стены сотрясаются от взрывной волны прилётов — если ракетам удаётся прорвать противовоздушную оборону.
В такие моменты страх становится очень реальным. Животным. Осязаемым.
В бомбоубежище
Недавно я слушал один из своих любимых подкастов, где ведущие обсуждали названия поколений — от середины XIX века до наших дней. Согласно этой классификации, я отношусь к «старшим миллениалам» или так называемым «ксениалам», которые помнят жизнь до появления интернета в домах, до мобильных телефонов и до круглосуточного потока новостей в реальном времени — и при этом чувствуют себя как дома в современном мире цифровых технологий.
Как и многие мои сверстники, я склонен делить мир на «до» и «после» 11 сентября 2001 года. Мир, который когда-то казался постепенно объединяющимся в глобальное сообщество, теперь часто представляется наполненным страхом, разочарованием и возвратом к национализму.
Если бы мне пришлось дать имя духу нашего времени, я бы назвал его «поколением страха».
Я живу в Израиле последние двадцать лет и чувствую на себе тяжесть войны, которая длится уже более двух лет. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, мышцы в районе лопаток сводит от «постиранского» мандража. Как и большинство израильтян, моя семья провела большую часть марта, бегая в бомбоубежище и обратно. Наши телефоны каждый раз внезапно разрывались сигналом тревоги, предупреждая о возможной ракетной атаке в нашем районе. Взвывала сирена, давая нашей семье 90 секунд на сборы, и начинался отсчёт.
На мгновение наши сердца замирали, дыхание сбивалось, а собака, лежащая рядом, тяжело дышала и дрожала.
Мы с женой и детьми спешили в укреплённую комнату, и наш золотистый ретривер мчался туда же за нами. Мы с грохотом задвигали тяжёлую металлическую ставню, закрывали массивную бронированную дверь, похожую на те, что используются в банковских хранилищах, и ждали. Иногда мы слышали сбитие ракет прямо над головой. Иногда они падали и взрывались где-то рядом. И в том и в другом случае на мгновение наши сердца замирали, дыхание сбивалось, а собака, лежащая рядом, тяжело дышала и дрожала.
Как бы ни было страшно сидеть, прижавшись друг к другу на матрасе в убежище, самые ужасные моменты — это когда семья не вместе во время атаки. Например, когда в момент начала сирены сын играет с друзьями на футбольной площадке в конце улицы, или жена вышла выгуливать собаку. Как только дверь укреплённой комнаты закрывается, интернет-связь становится неустойчивой (во многих общественных убежищах её нет вовсе). Часто невозможно узнать, находится ли любимый человек в безопасности, если в данный момент он не с тобой в одном помещении.
Проходят минуты, в семейном чате так и нет ответа, и в голову начинают закрадываться мрачные мысли. В безопасности ли наша дочь? Не ранена ли она, не зовет ли нас на помощь? Жива ли она?
Зная уже статистику таких атак, ты понимаешь, что с семьёй, скорее всего, всё в порядке. Но статистика мало помогает унять страх, когда более чем реальные взрывы сотрясают твой район, твой дом, твои внутренности. Во время одного из взрывов учительница моего сына лишилась машины. После другого — огромный осколок ракеты упал прямо на нашей улице. Бабах, который ты только что слышал, возможно, уже навсегда изменил твою жизнь.
Справляемся вместе
Когда слышишь взрывы днём и ночью, рациональная часть мозга начинает сдавать позиции. Самые затаённые страхи внезапно кажутся гораздо более обоснованными. Потеря ребёнка, супруга, друга или общего будущего на этой земле перестаёт быть теоретической возможностью.
Если быть честным, за прошедшие месяцы у меня были моменты сильнейшего страха — иногда меня совершенно буквально трясло. Но я также много обсуждал это с друзьями. После дежурного обмена приветствиями: «Ты в порядке? Я в порядке. Мы живы», — разговор быстро переходит к более насущным вопросам: «В твоей квартире есть укреплённая комната? Как ты держишься? Как справляешься?»
На пасхальном Седере в этом году один друг сказал мне, что этот конфликт с Ираном ощущался иначе, чем двенадцатидневная война прошлого года. Недавно он пришёл к вере в Бога и благодаря этому чувствовал больше надежды, чем раньше. Теперь он рассказывает семье, что вера позволила ему увидеть окружающий мир другими глазами.
Возможно, буря кажется менее устрашающей, когда мы встречаем её вместе — друг с другом и с Богом.
Другой друг рассказал, как неожиданно обнаружил в себе спокойствие посреди шторма благодаря своей вере. Еще один, полушутя, признался, что страдал от повышенной тревожности задолго до войны, но сейчас чувствует себя спокойнее, потому что все остальные тоже живут в режиме постоянной паники. Возможно, буря кажется менее страшной, когда мы встречаем её вместе — друг с другом и с Богом.
С другой стороны, один джентльмен, живущий за 10 000 километров отсюда, недавно прислал мне электронное письмо с напоминанием, что «Бог дал нам не дух страха» (2 Тимофею 1:7). Я, как еврей верующий в Иисуса, хорошо знаю этот стих и верю в него. Но то, как он был интерпретирован в этом письме, звучало так, будто страх как таковой уже является проявлением неверия. Конечно, я не знаю, проходил ли этот человек через войну. Легко увещевать против страха, когда за твоим окном не гремят взрывы.
Тем не менее его сообщение заставило меня задуматься. Является ли сам страх проблемой? Или важнее то, что мы делаем с этим страхом? И я поступил так, как поступил бы любой хороший еврейский мальчик: я открыл еврейские Писания, чтобы посмотреть, что они говорят на этот счёт.
Реальность страха
Знаете, что я обнаружил? Библия не нигде не отрицает, что страх реален. Она не прячет факт его наличия в жизни человека. Даже царь Давид испытывал страх. В один из моментов он восклицает: «Страх и трепет нашел на меня, и ужас объял меня» (Псалом 54:6).
Мне далеко до могучего воина и победителя великанов, каким был Давид, но мне даёт утешение осознание, что даже он трепетал перед лицом земных, осязаемых опасностей. Но, продолжая читать псалмы Давида, замечаешь нечто удивительное: он быстро перенаправляет этот страх в русло доверия Богу.
В следующем же псалме он пишет: «Когда я в страхе, на Тебя уповаю. В Боге восхвалю я слово Его; на Бога уповаю, не боюсь; что сделает мне плоть?» (Псалом 55:4-5).
В 22-м Псалме, возможно, самом известном из всех, что написал Давид, он мысленно представляет себе самые устрашающие обстоятельства. И всё равно возлагает надежду на Адоная: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня» (стих 4).
Как и многие мои друзья, Давид прилагает усилия, чтобы обратить свой страх в веру. Поясню: вера — это не убеждённость в том, что плохие вещи не могут произойти. Это доверие Богу даже тогда, когда они происходят. Вера — это уверенность, что Его присутствие никогда не покинет нас, что бы ни случилось на нашем пути.
Стоя посреди бури
Мне всегда нравилось, как Рембрандт играет со светом и тенью в своих картинах. Одна из моих любимых работ — «Христос во время шторма на море Галилейском», вдохновлённая евангельским сюжетом, когда яростный шторм застигает учеников в лодке посреди бурного озера на севере Израиля (Матфея 8:23–27, Марка 4:35–41, Луки 8:22–25).
На картине ученики отчаянно борются с парусами и волнами, в то время как лодку опасно кренит ветер. Кто-то цепляется за канаты. Другие застыли в ужасе. Иисус сидит в задней части лодки, почти скрытый тенью.
Но больше всего меня поражает то, что Рембрандт вписал в эту сцену самого себя. Он стоит там среди учеников, на накренившейся от бури лодке, и смотрит прямо на зрителя.
В каком-то смысле Рембрандт стоит именно там, где часто оказываемся мы сами: зажатые между страхом и верой, в момент бури, которая ещё не утихла. Но зритель знает то, чего ещё не знают ученики. С ними в лодке находится Тот, кто, я верю, создал само это море. И Он успокоит хаос своей божественной властью.
Иногда шторм продолжает бушевать, и нам нужно найти Его присутствие внутри этой бури.
На опыте моей собственной жизни я обнаружил, что иногда Бог вмешивается и успокаивает бурю. В других случаях шторм продолжает бушевать, и нам нужно найти Его присутствие внутри этой бури.
Страх, который мы испытываем, это реалия жизни. Иногда шторм — это война или экономическая нестабильность. Иногда — социальные волнения, межличностные конфликты или неуверенность в том, хватит ли денег на следующую неделю.
С каким бы штормом мы ни столкнулись, вера часто как раз таки реализуется на практике, когда нас трясёт от страха. Она реализуется в решении сделать то же самое, что сделал Давид: воззвать к Богу и попросить Его пройти вместе с нами через бурю.
Наше поколение, возможно, действительно отмечено страхом. Мы живём в эпоху цифровой связи, непрерывного потока новостей и глобальной неопределенности. Но Писания напоминают нам, что страх всегда был частью человеческой истории — во всех поколениях, что были до нас. Даже цари и пророки трепетали.
Важно не то, существует ли страх, а то, куда мы обращаемся, когда он приходит.
Как писали сыны Кореевы в 45-м Псалме: «Бог нам прибежище и сила, скорый помощник в бедах, посему не убоимся, хотя бы поколебалась земля, и горы двинулись в сердце морей. Пусть шумят, вздымаются воды их, трясутся горы от волнения их» (стихи 2–4).
Вокруг могут звучать сирены, падать ракеты, и продолжать бушевать жизненные бури. Но мы не одни. И Он будет проходить их вместе с нами.
